Неточные совпадения
Не бойтесь сказать никому, что вы корову доить умеете, что шти и кашу сварите или зажаренный вами кусок
мяса будет вкусен.
— Меня вы забудете, — начал он опять, — мертвый живому не товарищ. Отец вам
будет говорить, что вот, мол, какого человека Россия теряет… Это чепуха; но не разуверяйте старика. Чем бы дитя ни тешилось… вы знаете. И мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать… Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник…
мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут
есть лес…
— Лошадь добрая, — повторил Чертопханов с притворным равнодушием, а у самого сердце так и заколотилось в груди. Очень уж он
был страстный охотник до «конского
мяса» и знал в нем толк.
Эскимосы
едят, как звери, сырое
мясо.
Через несколько дней он
был дома, ужинал с матерью и Варавкой, который, наполнив своим жиром и
мясом глубокое кресло, говорил, чавкая и задыхаясь...
«В нем
есть что-то театральное», — подумал Самгин, пытаясь освободиться от угнетающего чувства. Оно возросло, когда Дьякон, медленно повернув голову, взглянул на Алексея, подошедшего к нему, — оплывшая кожа безобразно обнажила глаза Дьякона, оттянув и выворотив веки, показывая красное
мясо, зрачки расплылись, и мутный блеск их
был явно безумен.
В дешевом ресторане Кутузов прошел в угол, — наполненный сизой мутью, заказал водки,
мяса и, прищурясь, посмотрел на людей, сидевших под низким, закопченным потолком необширной комнаты; трое, в однообразных позах, наклонясь над столиками, сосредоточенно
ели, четвертый уже насытился и, действуя зубочисткой, пустыми глазами смотрел на женщину, сидевшую у окна; женщина читала письмо, на столе пред нею стоял кофейник, лежала пачка книг в ремнях.
Внимательно следил, чтоб куски холодного
мяса и ветчины
были равномерны, тщательно обрезывал ножом излишек их, пронзал вилкой оба куска и, прежде чем положить их в рот, на широкие, тупые зубы, поднимал вилку на уровень очков, испытующе осматривал двуцветные кусочки.
— Здоровенная
будет у нас революция, Клим Иванович. Вот — начались рабочие стачки против войны — знаешь? Кушать трудно стало, весь хлеб армии скормили. Ох, все это кончится тем, что устроят европейцы мир промежду себя за наш счет, разрежут Русь на кусочки и начнут глодать с ее костей
мясо.
«Жажда развлечений, привыкли к событиям», — определил Самгин. Говорили негромко и ничего не оставляя в памяти Самгина; говорили больше о том, что дорожает
мясо, масло и прекратился подвоз дров. Казалось, что весь город выжидающе притих. Людей обдувал не сильный, но неприятно сыроватый ветер, в небе являлись голубые пятна, напоминая глаза, полуприкрытые мохнатыми ресницами. В общем
было как-то слепо и скучно.
В саду старик в глухом клетчатом жилете полол траву на грядках. Лицо и шея у него
были фиолетовые, цвета гниющего
мяса. Поймав взгляд Самгина, Никонова торопливо сказала...
В полуподвальном помещении со сводчатым потолком
было сумрачно и стояла сыроватая теплота, пропитанная удушливым запахом испорченного
мяса и навоза.
Клим
ел холодное
мясо, запивая его пивом, и, невнимательно слушая вялую речь Пояркова, заглушаемую трактирным шумом, ловил отдельные фразы. Человек в черном костюме, бородатый и толстый, кричал...
Он сел
пить кофе против зеркала и в непонятной глубине его видел свое очень истощенное, бледное лицо, а за плечом своим — большую, широколобую голову, в светлых клочьях волос, похожих на хлопья кудели; голова низко наклонилась над столом, пухлая красная рука работала вилкой в тарелке, таская в рот куски жареного
мяса. Очень противная рука.
В доме, против места, где взорвали губернатора, окно
было заткнуто синей подушкой, отбит кусок наличника, неприятно обнажилось красное
мясо кирпича, а среди улицы никаких признаков взрыва уже не
было заметно, только слой снега стал свежее, белее и возвышался бугорком.
Шел он торговыми улицами, как бы по дну глубокой канавы, два ряда тяжелых зданий двигались встречу ему, открытые двери магазинов дышали запахами кожи, масла, табака,
мяса, пряностей, всего
было много, и все
было раздражающе однообразно.
Играя, дети гнали Ассоль, если она приближалась к ним, швыряли грязью и дразнили тем, что будто отец ее
ел человеческое
мясо, а теперь делает фальшивые деньги.
От этого могу сказать только — и то для того, чтоб избежать предполагаемого упрека, — что они прекрасны, стройны, с удивительным цветом лица, несмотря на то что
едят много
мяса, пряностей и
пьют крепкие вина.
В последние недели плавания все средства истощились: по три раза в день
пили чай и
ели по горсти пшена — и только. Достали
было однажды кусок сушеного оленьего
мяса, но несвежего, с червями. Сначала поусумнились
есть, но потом подумали хорошенько, вычистили его, вымыли и… «стали кушать», «для примера, между прочим, матросам», — прибавил К. Н. Посьет, рассказывавший мне об этом странствии. «Полно, так ли, — думал я, слушая, — для примера ли; не по пословице ли: голод не тетка?»
В иных местах у туземцев: мангу, орочан, гольдов, гиляков и других, о которых европейские этнографы, может
быть, еще и не подозревают, можно
было выменивать сушеное оленье
мясо, просо на бисер, гвозди и т. п.
Но эти раки мне не понравились: клешней у них нет, и шеи тоже, именно нет того, что хорошо в раках; ноги недурны, но крепки; в средине рака много всякой дряни, но
есть и белое
мясо, которым наполнен низ всей чашки.
Им подавали больше рыбы, но переводчик сказал, что они ждут
мяса, которое
едят, как редкость.
«Где же страшный, почти неодолимый путь?» — спрашиваете вы себя, проехавши тысячу двести верст: везде станции, лошади, в некоторых пунктах, как, например, на реке Мае, найдете свежее
мясо, дичь, а молоко и овощи, то
есть капусту, морковь и т. п., везде; у агентов Американской компании чай и сахар.
Чего не
было за столом!
Мяса решительно все и во всех видах, живность тоже; зелени целый огород, между прочим кукуруза с маслом. Но фруктов мало: не сезон им.
В шесть часов мы
были уже дома и сели за третий обед — с чаем. Отличительным признаком этого обеда или «ужина», как упрямо называл его отец Аввакум,
было отсутствие супа и присутствие сосисок с перцем, или, лучше, перца с сосисками, — так
было его много положено. Чай тоже, кажется, с перцем.
Есть мы, однако ж, не могли: только шкиперские желудки флегматически поглощали
мяса через три часа после обеда.
Десерт состоял из апельсинов, варенья, бананов, гранат; еще
были тут называемые по-английски кастард-эппльз (custard apples) плоды, похожие видом и на грушу, и на яблоко, с белым
мясом, с черными семенами. И эти
были неспелые. Хозяева просили нас взять по нескольку плодов с собой и подержать их дня три-четыре и тогда уже
есть. Мы так и сделали.
Кушала она очень мало и чуть-чуть кончиком губ брала в рот маленькие кусочки
мяса или зелень.
Были тут вчерашние двое молодых людей. «Yes, y-e-s!» — поддакивала беспрестанно полковница, пока ей говорил кто-нибудь. Отец Аввакум от скуки, в промежутках двух блюд, считал, сколько раз скажет она «yes». «В семь минут 33 раза», — шептал он мне.
Мы обрадовались, и адмирал принял предложение, а транспорт все-таки послал, потому что быков у японцев бить запрещено как полезный рабочий скот и они
мяса не
едят, а все рыбу и птиц, поэтому мы говядины достать в Японии не могли.
В другом месте станционный смотритель позабавил меня уж другим языком. Он предложил обедать у него. «А что у вас
есть?» — «Налимы имеются». — «А
мясо есть?» — «Имеется баранина». — «Да скоро ли все это
поспеет?» — «Быстро соорудим».
После завтрака, состоявшего из горы
мяса, картофеля и овощей, то
есть тяжелого обеда, все расходились: офицеры в адмиралтейство на фрегат к работам, мы, не офицеры, или занимались дома, или шли за покупками, гулять, кто в Портсмут, кто в Портси, кто в Саутси или в Госпорт — это названия четырех городов, связанных вместе и составляющих Портсмут.
Тут
были супы, карри, фаршированные
мяса и птицы, сосиски, зелень.
Особенно с удовольствием
ели они
мясо и
пили вишневку.
За обедом
был, между прочим, суп из черепахи; но после того супа, который я
ел в Лондоне, этого нельзя
было есть. Там умеют готовить, а тут наш Карпов как-то не так зарезал черепаху, не выдержал
мяса, и оно вышло жестко и грубо. Подавали уток; но утки значительно похудели на фрегате. Зато крику, шуму, веселья
было без конца! Я
был подавлен, уничтожен зноем. А товарищи мои
пили за обедом херес, портвейн, как будто
были в Петербурге!
Путешественник проходил сквозь строй лишений, нужд, питался соленым
мясом,
пил воду, зажав нос; дрался с дикими.
Мне несколько неловко
было ехать на фабрику банкира: я не
был у него самого даже с визитом, несмотря на его желание видеть всех нас как можно чаще у себя; а не
был потому, что за визитом неминуемо следуют приглашения к обеду, за который садятся в пять часов, именно тогда, когда настает в Маниле лучшая пора глотать не
мясо, не дичь, а здешний воздух, когда надо ехать в поля, на взморье, гулять по цветущим зеленым окрестностям — словом, жить.
Мая извивается игриво, песчаные мели выглядывают так гостеприимно, как будто говорят: «Мы вас задержим, задержим»; лес не темный и не мелкий частокол, как на болотах, но заметно покрупнел к реке; стал чаще являться осинник и сосняк. Всему этому несказанно обрадовался Иван Григорьев. «Вон осинничек, вон соснячок!» — говорил он приветливо, указывая на знакомые деревья. Лодка готова, хлеб выпечен,
мясо взято — едем. Теперь платить
будем прогоны по числу людей, то
есть сколько
будет гребцов на лодках.
Собака шла по дощечке через речку, а в зубах несла
мясо. Увидала она себя в воде и подумала, что там другая собака
мясо несет, — она бросила свое
мясо и кинулась отнимать у той собаки: того
мяса вовсе не
было, а свое волною унесло.
Верные ликовали, а причетники, в течение многих лет питавшиеся одними негодными злаками, закололи барана и мало того что съели его всего, не пощадив даже копыт, но долгое время скребли ножом стол, на котором лежало
мясо, и с жадностью
ели стружки, как бы опасаясь утратить хотя один атом питательного вещества.
Он спал на голой земле и только в сильные морозы позволял себе укрыться на пожарном сеновале; вместо подушки клал под головы́ камень; вставал с зарею, надевал вицмундир и тотчас же бил в барабан; курил махорку до такой степени вонючую, что даже полицейские солдаты и те краснели, когда до обоняния их доходил запах ее;
ел лошадиное
мясо и свободно пережевывал воловьи жилы.
Ежели у человека
есть под руками говядина, то он, конечно, охотнее питается ею, нежели другими, менее питательными веществами; но если
мяса нет, то он столь же охотно питается хлебом, а буде и хлеба недостаточно, то и лебедою.
Вор-новотор ходил на них с пушечным снарядом, палил неослабляючи и, перепалив всех, заключил мир, то
есть у заугольников
ел палтусину, [Па́лтусина —
мясо беломорской рыбы палтуса.] у сычужников — сычуги.
Он, задумчиво глядя куда-то, должно
быть на московскую дорогу, съел машинально суп, потом положенный ему на другую тарелку пирог, потом
мясо и молча окончил весь обед.
— Сделайте молящуюся фигуру! — сморщившись, говорил Кирилов, так что и нос ушел у него в бороду, и все лицо казалось щеткой. — Долой этот бархат, шелк! поставьте ее на колени, просто на камне, набросьте ей на плечи грубую мантию, сложите руки на груди… Вот здесь, здесь, — он пальцем чертил около щек, — меньше свету, долой это
мясо, смягчите глаза, накройте немного веки… и тогда сами станете на колени и
будете молиться…
— Вели принести — как не
быть? А битого
мяса не станете? Вчерашнее жаркое
есть, цыплята…
Керосинка не раз решала судьбу людей. Скажем, у актрисы А.
есть керосинка. Актер Б., из соседнего номера, прожился, обедая в ресторане. Случайный разговор в коридоре, разрешение изжарить кусок
мяса на керосинке… Раз, другой…
Ели молча, ложку после каждого глотка клали на каток и снова, прожевав
мясо и хлеб, черпали вторую.
Позади «Шиповской крепости»
был огромный пустырь, где по зимам торговали с возов мороженым
мясом, рыбой и птицей, а в другое время — овощами, живностью и фруктами.
Против ворот [Въезд во двор со стороны Тверской, против Обжорного переулка.] Охотного ряда, от Тверской, тянется узкий Лоскутный переулок, переходящий в Обжорный, который кривулил к Манежу и к Моховой; нижние этажи облезлых домов в нем
были заняты главным образом «дырками». Так назывались харчевни, где подавались: за три копейки — чашка щей из серой капусты, без
мяса; за пятак — лапша зелено-серая от «подонья» из-под льняного или конопляного масла, жареная или тушеная картошка.
Я понял все. Мне вспомнились рассказы охотников о том, что медведь, найдя какое-нибудь мертвое животное, всегда закапывает его в землю. Когда
мясо станет разлагаться, он лакомится им. Но я не знал, что медведь закапывает медведя. Для Дерсу это тоже
было новинкой.
Около другой фанзочки
были нагромождены груды панцирей крабов, высохших и покрасневших на солнце. Тут же на циновках сушилось
мясо, взятое из ног и клешней животных.